70 лет назад — 02 февраля 1943  года — закончилась Сталинградская битва, которая коренным образом изменила ход Великой Отечественной войны. После поражения немецких войск под Сталинградом, Гитлер объявил в Третьем рейхе трехдневный траур. 

 70 лет назад -с 05 июля по 23 августа 1943 года произошло и самое крупное танковое сражение в истории  - Курская битва – ключевое сражение  Второй мировой войны и Великой Отечественной Войны.

Вечная слава воинам!

         В целях патриотического воспитания подрастающего поколения и изучения исторического наследия государства, Комиссия по делам несовершеннолетних  и защите их прав Хорошевского района города Москвы организовала и провела среди старшеклассников школ района конкурс сочинений по теме: « Так  шли мы к Победе!..», посвященный этим памятным датам. 

      В награждении победителей, которое состоялось 27 февраля 2012 года, приняли участие Руководитель ВМО Хорошевское в городе МосквеА.С. Беляев и председатель КДН и ЗП Хорошевского района М.Н.Кузнецов.

1 место  занял учащийся 10 класса « Б»  школы № 148 – Белашев Андрей; 2 место – учащаяся 9 класса « В» школы № 1288 – Травкина Яна; 3 место – учащийся 10 класса «А» школы № 141 – Гарсия Даниэль.  

Поздравляем победителей!

I место – Белашев Андрей,   10 «Б» класс, школа № 148

К а ш а

24 января 1943 года.

По длинному коридору Большого Кремлевского Дворца чеканной походкой в высоких кожаных сапогах и в военной форме со знаками отличия шел Климент Ефремович Ворошилов. Лицо его было серьезным, твердым, каким оно и должно быть у любого военного, прошедшего огонь и воду. И тем не менее из-под этой каменной гримасы пробивалось некое чувство радости и чуть ли не веселья. Маршал Советского Союза дошел до конца коридора, на секунду задержался, поправляя по швам суконную гимнастерку, после чего открыл дверь в личный кабинет Иосифа Виссарионовича Джугашвили.

- Разрешите войти, товарищ Сталин, – выпалил Ворошилов, застыв, как изваяние, по стойке смирно, отдавая честь.

- Заходи, Ефрем, заходи. И сколько раз мне тебе повторять? Для тебя – просто Коба.

Кабинет оказался просторной комнатой. Деревянный лакированный паркет, узорчатый толстый ковер, рабочий письменный стол в дальнем конце, за которым тянулись книжные шкафы; длинный ряд витражных окон, каждое из которых было обрамлено темно-зелеными портьерами; и огромная, распластавшаяся по всей стене карта Европы и европейской части Советского Союза.  Сам Сталин стоял, как и обычно, возле одного из окон, покуривая трубку и глядя на кремлевскую стену. Скромный френч, ни наград, ни погон, ни других знаков отличия – никаких излишеств.  Верховный Вождь советского народа медленно и вальяжно повернулся к своему старому другу, коллеге и соратнику. Улыбнулся.

- Ну-с, докладывай.

- Так точно, товарищ… То есть, Коба. – Ворошилов улыбнулся в ответ.  – После того, как Манштейна постигла неудача и операция «Зимняя Гроза» провалилась, наши солдаты без устали гонят Паулюса на восток, сужая кольцо окружения. Таким образом совсем скоро 6-ая немецкая полевая армия прекратит свое существование. В этом нет сомнений ни у одного из твоих генералов.    21 января мы отбили аэродром Гумрак, и теперь гитлеровцы получают боеприпасы, снаряжение и пропитание только при сбрасывании всего необходимого с самолетов, но парашютов не хватает,  и поэтому нередко груз просто кидают с небольшой высоты.

- Я надеюсь, наша авиация, а также зенитные войска прикладывают все силы, чтобы немцы не получали боеприпасы?

- Так точно. Каждый день сбивают не менее десятка самолетов.

- Ясно. Ну а с полным разгромом надо поспешать: пока 57-я и 65-я армии стоят на Волге, немцы могут успеть подтянуть резервы и восстановить обороноспособность своих позиций. Нам же надо воспользоваться образовавшейся дырой и идти в форсированное наступление. Когда, по прогнозам, Сталинградский и Донской фронты покончат с этим Паулюсом и продолжат шествие на запад? В течение текущего месяца успеем?

- Боюсь, что нет. Продвижение на запад возобновится не раньше начала февраля.

- И почему же?

- Сегодня перехватили радиограмму этого Паулюса своему фюреру. Он просит разрешения на капитуляцию его армии и на сдачу в плен, но Гитлер непреклонен – он приказал удерживать позиции в городе до последнего солдата и до последнего патрона.

- Умно: хочет оттянуть время, дабы стабилизировать ситуацию на фронте. Но ведь для самих солдат 6-ой армии это верная гибель. Думаешь, они будут исполнят такой суицидальный приказ?

- Фашисты – народ фанатичный. Они там в своего фюрера верят, как в настоящего Бога и считают, что он всегда прав. Поэтому мы планируем встретить жесткое сопротивление.

- Ну раз так, то здесь могу дать лишь один совет. – Иосиф сел на свое рабочее кресло, просмотрел бумаги, лежащие на столе, отложил трубку в сторону. – Работаем активнее. Активнее, товарищ Ворошилов.

- Так точно, товарищ Сталин!

- Просто Коба…

***

Снежная метель, резкие порывы ветра, пронизывающий холод от которого не спасает толстая солдатская шинель с меховой подстежкой. Груды битого кирпича и камня, серые руины разрушенных почти до основания домов, безлюдные улицы. Солнце уже давно зашло за туманный горизонт, над миром сгустилась непроглядная тьма.  В одном из переулков Сталинграда жгли костры из палок и досок, периодически подливая в огонь драгоценный бензин, чтобы пламя не задуло, солдаты 44-ого резервного батальона, численность в котором упала до чуть более полусотни человек.  Все они выглядели полуживыми. Еды не хватало уже несколько недель подряд – немцы голодали. Лютовали морозы. Вьюга не давала заснуть по ночам. Каждый жалостливо закутывался в те одежки, которые умудрился раздобыть среди развалин, и съеживался калачиком, дабы сохранить остатки тепла. Иногда кое-кто играл на губной гармошке, чтобы приподнять настроение себе и товарищам, но в последние дни музыка умолкла.  Ганс сидел возле самого огня и на перевернутом ящике из-под картошки пытался записывать свой дневник, но сил не хватало даже на то, чтобы держать карандаш. О каких боевых действиях может идти речь при таких условиях?   Вдруг подошел другой немец и уселся рядом.

- Что за дикие места, Ганс? Помню, когда в своем родном Богеме жил, там подобных зим ни разу не было. Наверное, одним лишь русским варварам можно здесь жить. Никто больше столь сильного холода не выдержит. Нам эти земли ни к чему.

- Полностью с тобой согласен, Вертэр. – Ганс бросил бессмысленные попытки что-то написать, кинул карандаш в костер и стал сильнее закутываться в шинель. – Не знаю, как тебе, а мне и до войны неплохо жилось. Во всяком случае  лучше, чем сейчас.

- Да, это точно.

***

- Ну что? Настроил радио, Федь? – поинтересовался рядовой Иван.

- Да подожди ты! Это тебе не картошку чистить – тут научные знания нужны.

- Ой-ой-ой. Вы только посмотрите на него! Тоже мне, ученый, хе-хе!

Солдаты Красной Армии, входившие в состав 344-го полка Реутского готовили себе ужин, заняв позиции на проспекте Ленина. У всех настроение было приподнятое. Еще бы – наши наступают! Днем даже, когда было ясное небо, устроили пляски под гармонь.  От огромного котелка шел обильный пар и в округе стоял четкий запах свежеприготовленной овсяной каши. Все по очереди подходили, брали свою порцию. Один лишь рядовой Федор Алексеевич все возился с радио, чтобы услышать последние новости о том, как бравые воины 57-ой и 65-ой армии громят фашистов. Но пока были слышны одни помехи.

- Так, Федор, – подошел к рядовому Дмитрий Александрович Реутский, -   А ну хватит с аппаратурой тут возится. Иди, поешь, а после этого хоть всю ночь с этим радио в обнимку проведи.

- Слушаюсь, товарищ полковник, – не послушаться Реутского было невозможно. Но не только потому, что он старший по званию и таким, как он, не перечат. Дмитрий Александрович после того, как немцы убили всю его семью, стал очень жестким человеком. К фашистам пощады не имел. Никогда не улыбался. Вечно суровый и строгий. Его сердце переполняла ненависть и жажда мести так, что это чувствовалось за километр. Поэтому такого человека лучше лишний раз не злить своим неповиновением.    

***

«Как же холодно,  – думал про себя Ганс, – я так долго не выдержу. Когда же закончится эта чертова метель?!»

Снег продолжал падать, засыпая немцев, которые даже не пытались его с себя стряхнуть, словно и на это у них не было сил. Ужасно мучил голод. Сосущее чувство в животе, казалось, сейчас сожрет тебя самого, если ты не утолишь это чувство едой, но ее нигде не было. Четкий порядок мыслей потихоньку сменялся беспорядочным хаосом, каждый был в полудреме и лишь холод с голодом не давали солдатам окончательно провалиться в сон.  И вдруг холод начал отступать. Гансу стало казаться, что ему очень тепло и хорошо. Перед глазами представало яркое солнце, зеленые луга, безмятежность, покой, умиротворение. Мелькали красочные картинки, иллюстрирующие счастливую жизнь: смех детей, улыбка его жены…  Все это было верным признаком крайней степени обморожения. Теперь ему достаточно было окончательно заснуть, и он уже никогда бы не проснулся. Но слишком трудно выбраться из этой туманной пелены, из этих снов, из этого обмана, слишком трудно собрать свою волю в кулак и выжить в то время, как смерть предлагает такой простой выход из всех проблем. И Ганс не собирался бороться – его лицо озарила легкая улыбка. Он уходил из этого мира. Уходил добровольно.   И, наверное, он действительно ушел бы, если б не этот запах, пробудивший в нем еще более неистовый голод, который вырвал его из бездны.  Это был теплый запах овсянки и молока.  Ганс открыл глаза. Вместо солнца, зелени, тепла, детей и жены его окружали серые развалины, холодные снега, полумертвые товарищи и мрачное ночное небо. Да, реальность оказалась несравненно суровее прекрасных снов и иллюзий. Солдат вермахта посмотрел на своего друга, который тоже, казалось, заснул и лицо друга также озаряла легкая улыбка.

- Эй, Вертэр, Вертэр! – начал будить своего товарища Ганс.

- Что такое? Что ты делаешь?

- Проснись! Скажи, ты чувствуешь этот запах?

- Какой за… – и тут Вертэр осекся, потому что и до него дошел аромат овсянки и молока. – Да… Я чувствую. Это где-то рядом.

- Это русские. Русские, Вертэр. Они готовят себе ужин. Они едят, они сыты,  а я сейчас умру с голоду.

- Ну и зачем ты меня разбудил? Чтобы я лишний раз позавидовал этим русским?

- Слушай, а что если они с нами поделятся? Может попросим у них каши для себя?

- Ты что, рассудка лишился? Они же нас сразу повяжут и в плен! Нужно нам это или нет, ты подумал?

- Я подумал о другом, Вертэр. Я подумал о том, а что нам терять? Мы либо умрем от холода и голода, либо от рук русских. И если мы стоим перед таким выбором, то я предпочту второй вариант – он хотя бы быстрее и менее мучительный, – эти слова заставили Вертэра задуматься. После недолгого молчания он сказал:

- Ладно, пойдем, отыщем их. Но нас ведь может не пустить часовой.

- Ему скажем, что поищем в развалинах чего-нибудь полезного.

- Хорошо.

Двое солдат с превеликим трудом поднялись, помогая друг другу, а затем мелкими шажочками направились туда, откуда шел запах.  

- Эй, Руперт, – стал теребить часового за плечо Ганс, – мы с Вертэром отойдем поискать чего-нибудь полезного? – а в ответ тишина. Руперт не издал ни звука, так и оставшись сидеть на снегу. – Руперт, с тобой все в порядке? –   Ганс перевернул его к себе лицом, и его взору предстали лишенные жизни остекленевшие глаза товарища.

- Мертв, – констатировал факт Вертэр, – и нам надо поспешать, чтобы не оказаться на его месте. Давай живее, может эти русские будут достаточно добрыми.

- Да, конечно… – отходил от шока Ганс, – Ты только миски прихвати…

***

Новости Федору узнать так и не удалось, зато он наткнулся на песни и теперь над позициями 344-го полка плыла музыка.  Вдруг рядовой Иван, поставленный в качестве часового заметил две приближающиеся серые фигуры в снежной пелене:

- Стой, кто идет? – ответа не последовало. – Стой, стрелять буду! – вскинул винтовку Иван. И опять ноль эмоций. На самом же деле Иван стрелять не планировал – пришельцы явно не собирались открывать огонь и вообще оказывать какое-либо сопротивление. Это чувствовалось. И вот уже различимы стали солдатские шинели и характерные серые каски – приближались двое немцев.

Когда те подошли поближе, Иван вовсе убрал оружие – эти фрицы в их состоянии не смогли бы обидеть даже щенка: оба держались друг за друга, их неумолимо шатало из стороны в сторону, исхудавшие, бледные, замершие.    Они только и делали, что протягивали металлические миски и кусали ртом воздух. Явно хотели есть.  Они были страшными, смертельными врагами, но сейчас Иван не чувствовал к ним ничего, кроме жалости.

- Эх, черт с вами! Идите за мной.

***

- Товарищ полковник, разрешите обратиться. – Ивана и двух фрицев, прижавшихся друг другу за спиной русского воина, обступили бойцы красной армии вместе с полковником Реутским. – Вот, пришли, как видите, немцы.  Есть хотят. Они мне миски протягивают, ну я их и повел за собой, чтоб каши дать. Разрешите, товарищ полковник?

Все так и уставились на Дмитрия Александровича. Каждый знал, как он ненавидит всех фашистов и готов их передушить голыми руками, как он безжалостен к ним, жесток. Вот и сейчас его лицо было суровым и хмурым более, чем обычно. «Нет, – подумал Федор, – не смилостивится он над этими бедолагами». Сами же немцы выглядели изможденными, испуганными и растерянными. Они были похожи на маленьких котят перед лицом большого могучего медведя.  Это неловкое молчание продолжалось несколько минут, после чего Реутский наконец сказал:

- Петруха!

- Я! – отозвался повар.

- Дай каши этим двоим.

- Так точно, товарищ полковник!

Ганс и Вертэр, после того как им положили еды, усердно закивали, бормоча себе что-то под нос. Все равно их слов никто не смог разобрать, но все понимали, что они русских благодарили. Это было ясно хотя бы по интонации. Затем двое немцев развернулись и все теми же мелкими шажочками направились на позиции своей части, а русские солдаты молча глядели им вслед, пока те окончательно не растворились в ночной тьме.